ORDO FRATRUM MINORUM - Ukraine

ORDO FRATRUM MINORUM - Ukraine

ORDO1 FRATRUM2 MINORUM3 UKRAINE4

Томас Мертон. Философия одиночества.

Духовність

(Если бы слово «монах», происходящее от греческого monachos, означало просто одинокого, живущего отдельно от всех остальных человека, то я бы назвал свои заметки «Философия монашеской жизни». Но поскольку это не так, и, говоря о «монахе», сегодня чаще представляют тот или иной институт чем человека, то этого слова я старался избегать. Пишу же я об одиноком духе, предмете, важном для монашеской жизни, но не только для неё, равно как и не только для людей, принесших те или иные обеты и посвятивших себя Богу. Таким образом, хотя я и пишу о monachos в традиционном понимании, о людях, любящих уединение, я намеренно избегаю всего, что способно вызвать в уме читателя образ облаченного в мантию насельника средневековой обители. При этом я ни в коем случае не унижаю и не отвергаю монашество как институт: я просто обхожу всё внешнее и второстепенное, чтобы идти в глубь предмета, к самому в нём существенному. В моих заметках человек, любящий уединение, вполне может быть мирянином, очень далеким от монашеской жизни, как, например, Туро (Thoreau) или Эмили Дикенсон).
І. Засилие развлечений
1. Зачем я пишу об одиночестве? Определенно, не для того, чтобы его проповедовать, ведь подобные проповеди нелепы. Те, кому было суждено, уже уединились. В худшем случае они еще не разобрались в себе, и тогда им нужно в этом помочь. Суть же дела в том, что все мы одиноки. Только большинство из нас одиночество страшит, и мы делаем всё, чтобы поскорее о нем забыть. Как нам это удается? Главным образом, благодаря развлечениям, divertissement, как их называл Паскаль, – делам и удовольствиям, которые общество угодливо преподносит своим членам, дабы окончательно избавить их от самих себя.
Человек связан с обществом гораздо глубже, чем это кажется на первый взгляд. Тот же, кто заявляет, что выживет сам по себе, часто сам отчаянно от общества зависит. Его претензия на одиночество – только проявление несвободы, иллюзия индивидуалиста.
Помимо того, что общество охраняет нас, предоставляя нам самим решать свою судьбу, оно помогает нам стать личностью, перерасти самих себя в служении ближним. Однако, все время предаваясь развлечениям (в смысле divertissement), личностью не станешь. Скорее – уснёшь, утонешь в теплом, оцепенелом равнодушии коллектива, который, в свою очередь, ищет только хлеба и зрелищ. Развлечения бывают вульгарны и глупы, а бывают фальшиво серьёзны, как, например, в тоталитарных режимах. Наше общество тяготеет к глупым, не препятствуя, впрочем, своим членам с угрюмой серьёзностью гоняться за деньгами и общественным положением и во всех грехах винить не себя, а тех, кто живёт при ином строе.


2. В таком обществе, как наше, одиночество многих тяготит и даже искушает. Изменить это я, наверное, не смогу, но поддержать искушаемых попытаюсь, поскольку о внутреннем одиночестве я знаю не понаслышке. Смею предположить, что если люди не находят покоя и в самых ярких развлечениях, которыми их задаривает общество, то не стоит искать такого покоя. Не пора ли всем понять, что развлечения не столь необходимы, как о том упрямо и самодовольно твердят всевозможные дельцы? Не пора ли отвернуться от ловцов человеческих душ, которые весь свой талант посвятили культу рекламы? Свою жизнь вполне можно строить и без них. Не обещаю, впрочем, что дельцы перестанут нас донимать.
Не обещаю я и зажечь публику оптимизмом, разрешив все горькие трудности и сомнения внутреннего одиночества. О трудностях я ещё напишу, но об одной скажу сразу: нам очень нелегко принять собственную нелепость (One’s own absurdity). Мы шарахаемся от мысли, что под нашей, казалось бы, понятной, «хорошо упорядоченной», разумной жизнью лежит бездна иррационального, беспорядка, бессмыслицы, самого настоящего хаоса. Это-то бездна и откроется нам, если мы откажемся от развлечений. Иначе и быть не может: отвергая развлечения, мы отвергаем и то безобидное на вид удовольствие, которое получали, предаваясь мечтам о себе и о своём маленьком мире. Мы берём на себя всю тяготу своего положения и поворачиваемся лицом к сонму непостижимых вещей, которых прежде не замечали. К слову сказать, настоящая вера возможна лишь тогда, когда действительно принимаешь очевидную (apparent – это одновременно и «очевидный, явный, несомненный», и «кажущийся, мнимый, обманчивый») нелепость жизни. Если этого не сделать, то и вера превратится в развлечение, духовную забаву, игру и высокие и умные слова без всякой заботы об их истинном смысле и применимости к жизни.
3. Внутреннее одиночество требует от нас прежде всего веры и решимости самим отвечать за свою внутреннюю жизнь, готовности предстать перед её тайной в присутствии невидимого Бога. Мы должны в одиночку, непостижимым и невыразимым путём, пройти сквозь мрак своей собственной тайны и открыть, что она сливается с тайной Бога в одну – и единственную – реальность. Мы должны увидеть, что Бог живёт в нас, и мы – в Нём. Как это бывает, словами передать невозможно, потому что слова не могут охватить реальность.
Только слова Бога, собирающие всех верных в «одно Тело», способны выразить тайну нашего одиночества и нашего единства во Христе. Только они способны указать нам путь во мрак и дать нам хоть немного света. Правда, при этом они теряют форму слов и становятся неизреченным биением Сердца в сердцевине нашего бытия.
4. Каждый человек одинок, крепко связан неумолимой одиночностью. Лучшее тому подтверждение – смерть, ибо она забирает людей поодиночке. В буквальном смысле колокол звонит только по тому, кто умирает сейчас. Но он звонит и «по тебе», ибо смерть – и твоя доля. Люди умирают одинаково, хотя и в разное время. Когда живые собираются вокруг постели умирающего, их соединяет не только тайна смерти, но и тайна одиночества. Оказывается, единство может внятно и поверх слов говорить людям об их отделённости друг от друга. Каждый из нас умрёт, и умрёт один. Значит, каждый должен и жить один. (Почему люди никак этого не поймут?) Не забудем, что Церковь – это и общение, и одиночество. Умирающий христианин един с Церковью, хотя и в одиночку переживает ту же предсмертную муку, что и Иисус в Гефсиманском саду.
Очень немногие способны посмотреть этой правде прямо в глаза. Да и не многим это дано. Нужно иметь особое призвание, чтобы взять на себя всю тяготу одиночества. Предсмертная мука – именно такая «тягота». Умирающие несут бремя одиночества. Несут его и живые. В этом состоит «мука жизни». Если кто-то призван к одиночеству (хотя бы только внутреннему), то он должен делать одно, и одно с него спросится? Он должен оставаться физически или духовно один, вести своё понятное единицам сражение. Его служение, общественное и духовное, состоит в том, чтобы пребывать одному в своей «келье», в настоящей или духовной келье своей непостижимой пустоты, чтобы, как говорили отцы-пустынники, «келья научила его всему».
5. Человек, действительно любящий уединение, – не просто беглец, которому опротивело общество. Бегство, отступление ведут к одиночеству нездоровому, бессмысленному, бесплодному. Отшельник, о котором я говорю, призван перерасти общество, а не вырваться из него: не убежать от общения с людьми, а отвергнуть видимое, мифическое единство в развлечениях, чтобы соединиться с людьми на более высоком, духовном уровне – в мистическом Теле Христовом. Отшельник отвергает единство, стоящее на вожделении, домыслах, привычках того или иного сообщества. Не поступая так, он достигает глубинного, невидимого, таинственного единства, которое делает людей «одним Человеком» в Христовой Церкви вопреки сообществам, чьи мифы и лозунги подчиняют человека разделению.
Итак, человек, любящий уединение, следует таинственному и, казалось бы, бессмысленному призванию к сверхъестественному единству. Он внутри себя ищет единство духовное и простое, способное вобрать в себя всех людей, преодолеть разделения, противоречия, расколы. Человечество только тогда снова станет «Одним», когда каждый из людей будет «одно». Поэтому человек, любящий уединение, понимает, что образы и мифы того или иного сообщества, а попросту проекции общих идеалов, стремлений и грехов, могут поработить его и расколоть его на части.
Многое говорит в пользу иллюзий и домыслов, которые питает человеческое стремление самоутвердиться в том или ином сообществе, но многое говорит и против них. Освобождая человека от личной ограниченности, они помогают ему, до известной степени, перерасти самого себя. В совершенном сообществе это шло бы на пользу всем. В несовершенном – человек перерастает себя ровно настолько, чтобы стать послушным и безответным рабом коллективных потребностей, идеалов, страстей. Общество воспитывает человека, даёт ему знания, но оно же калечит его и развращает. Светское общество всегда несовершенно, всегда смешивает добро и зло, стремясь выдать одно за другое.
6. Сам по себе человек никогда не совершил бы тех преступлений, которые он охотно и браво совершает во имя общества, убедившего его (слишком легко), что зло оправдано, если творить его «ради общего блага». Взять, к примеру, расовую ненависть и травлю. Им потакают люди, которые считают, что они добры, терпимы, цивилизованны и даже гуманны (возможно, отчасти они действительно таковы). Но, растворившись в сообществе, они потеряли совесть. Такова плата за забвение, за то, что они пытаются изгнать из своей жизни одиночество, как экзорцист изгоняет беса из одержимого.
7. Отшельник призван сделать едва ли не самый трудный для человека выбор. Он должен совсем покинуть тех, кто тягу к развлечению и самообману принимает за зов истины и готов мобилизовать целую армию предрассудков, дабы отстоять собственную правоту. Этим отшельник обрекает себя на страдания и тяжкий труд ради верности Богу, мистическому Христу, всему человечеству, а не идолу, которому предлагает поклоняться общество. Он должен отвергнуть мнимое благо подручных иллюзий, позволяющих человеку легко предавать его глубинное «я», внутреннюю истину, или – образ Божий в его душе.
Расплата за такую верность – крайнее смирение, иначе говоря, – пустота сердца, в котором нет места самоутверждению. Ибо если отшельник не пуст и не целостен в глубине своей души, то он – просто индивидуалист, а его несогласие с обществом – не что иное, как бунт: подмена общественных идолов и иллюзий на те, что придумал он сам. Это, несомненно, величайшая из опасностей. Это тупик и безумие. Это путь в погибель.
Меньшим злом было бы приносить людям хоть какую-то пользу, забыв о себе, насколько позволяет общественный миф, чем жить мифом доморощенным, – не жить, в сущности, а спать. Как говорил Гераклит: «Не слудет действовать и говорить подобно спящим… Для бодрствующих существует единый и всеобщий космос; из спящих же каждый отвращается в свой собственный». Значит, настоящее одиночество – это не самовлюблённость и не сладкий сон, навеянный религиозными переживаниями. Это полное пробуждение, разрыв со всеобщей дремотой, с чехардой снов, где очень мало по-настоящему полезного и плодотворного.
8. С самого начала должно быть ясно, что человек, действительно любящий уединение, живёт не среди доморощенных домыслов и иллюзий, а в пустоте, смирении, чистоте, вне досягаемости для лозунгов и тяги к развлечениям, отчуждающим его от Бога и от самого себя. Такой человек живёт в единстве. Его одиночество – это не спор, не обвинение, не упрек и не проповедь. Оно существует само по себе. Оно есть, и потому не привлекает к себе внимания. Да оно и не хочет этого делать, оставаясь, в сущности, совершенно невидимым.
9. Теперь должно быть ясно, что я не собираюсь писать об одиночестве вычурном, упадочном, требующем признания; об одиночестве, которое, выделившись из толпы, с ещё большим удовольствием собирает внимание на самом себе. Я постоянно твержу об этом, но, к сожалению, меня не слышат. Те, кому моё предостережение нужнее всего, глухи. Они думают, что одиночество обостряет самосознание, помогает человеку получать больше удовольствия от самого себя, что оно – более тайное и более совершенное развлечение. Эти люди хотят не скрытой от внешних глаз метафизической муки отшельника, а шумного самовосхваления, ребяческой жалости к самим себе. В конечном счете, они хотят не пустыни, а материнской утробы.
Индивидуалист, на поверку, целиком принимает общественные домыслы, только использует их как выгодный фон, на котором отчетливей видны домыслы, взращенные им самим. Не будь этого фона, он бы тут же забыл всё, что себе напридумывал.
II. В гибельном море
1. Нет нужды повторять, что призвание к одиночеству (пускай только внутреннему) сопряжено с риском. Это знает всякий, испытавший одиночество на себе. Мука почти безграничного риска и образует суть этого призвания. Безопасным оно кажется только лжеотшельнику. Но его одиночество не настоящее; иначе говоря, оно построено на образе, всё том же общественном образе, с которого стерты привычные черты. Лжеотшельник воображает, будто он один, хотя он, как и прежде (если не сильнее), зависит от общества. Оно необходимо ему, как чревовещателю – подставное лицо. Он переносит свой голос на людей, и эхо доносит до него восторги, любовь, заверения в том, что его отделённость оценена ил, по крайней мере, замечена.
Даже общественное осуждение радует и развлекает лжеотшельника, потому что в нём он слышит свой собственный голос, напоминающий ему об его отделённости, дорогой ему утехе. Но настоящее одиночество – это не отделённость, а путь к единству.
2. Истинный отшельник ценит в отношениях с людьми всё самое существенное, человеческое. Он глубоко един с ними, потому что не связан их мелочными заботами. Он отверг расхожие представления и пустые символы, которые будто бы делают отношения искренней и плодотворней. Он порвал с распущенностью и тягой к развлечениям, с пустыми претензиями на общность, которые норовят подменить собой общность настоящую, неумело маскируя внутреннюю порчу, безответственность и эгоизм. Он удалился от шума вокруг общих успехов и достижений, который поднимает общество, стремясь польстить человеку, убедив его в том, что и он что-то значит.
Человек, находящийся во власти того, что я назвал «общественным образом», подмечает и взращивает в себе только то, что предписано обществом, как полезное и похвальное для его членов. Соответственно и осуждает он (обычно в других) только то, что осуждает общество. Он тешит себя надеждой, что «думает сам», но его мысль – не более чем игра: он прячет подальше собственный опыт и использует слова, лозунги и понятия, которые ему навязаны. А точнее, общественные штампы незаметно прорастают в нём как семена, выдавая себя за его собственный «живой опыт». Может ли такой человек быть действительно «общественным»? Он находится в плену у иллюзии и отрезан от живого общения с ближними. Вот только «одиноким» он себя не чувствует!
3. Человек, любящий уединение, прежде всего гонит от себя общественные образы. Если его страна побеждает в войне или запускает ракету, он не гордится этим и не воображает, будто он к этому причастен. Если его страна богата и высокомерна, он не чувствует себя счастливее, честнее, сильнее, чем граждане стран «отсталых». Мало того, он отвергает войну и не видит большого смысла в полетах на Луну, а его доводы против всего этого так глубоки, непривычны, даже разрушительны, что общество не способно их принять. Иными словами, он презирает преступное, кровожадное высокомерие своей страны и своего класса не меньше, чем высокомерие «врага». Он ненавидит своекорыстную агрессивность в себе не меньше, чем в политиках, притворяющихся, будто они борются за мир.
4. Большинство людей не могут полноценно существовать без домыслов. Если лишить их мифологии, которая объясняет их поступки, они придумают себе новую, менее действенную, но ещё более запутанную и примитивную. Говоря, что отшельник становится богом или зверем, древние имели в виду, что он либо достигает редкой духовной и умственной свободы, либо попадает в ещё худшее рабство. Отшельник легко может забрести в пещеру мрачную, населённую призраками гаже и нелепей самых нелепых общественных образов. Страдание, которое выпадет тогда на его долю, не спасёт его и не возвысит. Оно его погубит.
5. В моих заметках вы не найдете свода правил, по которым можно определить, годен тот или иной человек к одиночеству или нет. Но вот что я все-таки скажу: тот, кто действительно призван к одиночеству, не должен воображать себя отшельником, не должен притворяться и строить иллюзии, будто он какой-то особенный – одинокий и совершенный. Он призван к пустоте. И в этой пустоте ему не на что опереться, чтобы сравнивать себя с другими. Мало того, он сознаёт, хотя и смутно, что вступил в одиночество, которое действительно разделяют все. Совершенно неважно, одинок ли он сам и живут ли все остальные в обществе. Важно, что все люди одиноки, хотя общественный символизм и помогает им перехитрить их одиночество, сгладить его. Отшельник отвергает не единство с другими людьми, а обманчивые домыслы и ущербные символы, которые подменяют собой настоящее единство, создают его видимость, не соединяя людей на должной глубине. Взять, к примеру, возбуждение и фальшивую преданность футбольных фанатов. Ну и, конечно же, нельзя забывать, что христианский отшельник – это целиком и полностью человек Церкви.
Даже будучи физически одинок, отшельник един с другими. Он живёт в глубокой общности с людьми, но эта общность мистическая. Люди думают, что он разделяет их пустые заботы и предрассудки, их поверхностное совместное бытие. Он же сознательно разделяет с ними только опасность и муку их одиночества – не индивидуального, а корневого, неотъемлемого, того одиночества, которое взял на Себя Христос и которое в Нём мистически стало одиночеством Бога.
6. Отшельник – это тот, кто сознаёт своё внутреннее одиночество как неотъемлемую и неотвратимую человеческую реальность, а не как нечто, затрагивающее его одного. Значит, его одиночество – это основа для глубокого, чистого, сердечного сострадания (возможный перевод «для глубокой общности с другими людьми») людям, независимо от того, понимают они, сколь трагична их участь, или нет. Более того – это путь, которым отшельник входит в тайну Бога, а потом своей любовью и смирением приводит к ней других.
7. Пустота настоящего отшельника предполагает, что он крайне прост. Даже если его жизнь внешне противоречива, он прост всё равно. Если он очень сдержан, то его простота обязательно проявит себя в какой-то особой искренности (candor – искренность, откровенность, прямота, но и беспристрастность. Оба значения возможны в этой фразе). В этом одиночке живёт какая-то мягкость, глубокое сострадание к людям, хотя внешне он бывает угрюм. В нём горит сильная и чистая любовь, хотя он и не торопится проявлять её и не посвящает себя целиком деятельному милосердию. Общественные образы его ещё беспокоят, но он старается жить без них, равно как и без умозрительных построений. Если познакомиться с ним поближе (иногда это возможно), то можно увидеть, что он не ищет одиночества, а скорее уже его нашел, ил что одиночество его нашло. Поэтому его главное дело – не искать то, чем он уже обладает, а понять, что ему с этим делать.
8. Тому, кто открыл в себе внутреннее одиночество или вот-вот его откроет, может понадобиться серьезная духовная помощь. Мудрый человек, знающий, какова доля новоиспеченного отшельника, может точным и вовремя сказанным словом избавить того от долгих и мучительных размышлений. Разве размышления нужны тому, кто открыл, что значит быть человеком и что одиночество – не духовная роскошь, а тяжкая и смиряющая ноша, обязанность быть духовно зрелым?
9. У одинокой жизни есть свой словесный обиход и свои условности, но и они скудны. Какой смысл утешать человека, пробудившегося к одиночеству? Зачем учить его умным рассуждениям, которые только оскверняют его пустоту? Самооправдание не должно становиться ещё одной утехой. Пусть одиночка сам встретит свою пустоту; пусть привыкнет к тому, в чём его радость и судьба. Как часто мы стремимся любой ценой увести его подальше от того, что нам кажется краем пропасти. Впрочем, он действительно стоит на краю пропасти. Только он призван безопасно перешагнуть через неё, ибо, в конце концов, пропасть – это всего лишь он сам. Винить его в этом нельзя, потому что его одинокое и пустое сердце вмещает одиночество ещё более непостижимое. На самом деле человеческое одиночество – это одиночество Бога. Вот почему человеку так важно найти его и научиться жить в нём. В одиночестве он открывает, что един с Богом, что Бог так же одинок, как и он, что Бог хочет быть один в нём.
Когда человек поймет это, он увидит, что его долг быть верным одиночеству, а тем самым – и Богу. Верность решает всё. Придёт время, и она воздаст человеку истиной, силой, светом, мудростью. Тайна всей его жизни заключена в его внутренней безымянности и пустоте. Предав их, он погибнет.
10. Как и всё прочее в христианской жизни, призвание к духовному одиночеству можно понять только в свете Божией милости к человеку, явленной в Воплощении Христа. Если и существуют христианские отшельники, то у них должна быть своя роль в мистическом Теле Христовом – роль скрытая, духовная и потому жизненно важная. Будем, однако, помнить, что, поскольку она должна оставаться невидимой, ей непозволительно отвлекать одинокого созерцателя от его главного дела. Отшельник служит христианской общине парадоксальным образом, самой своей отделённостью от неё. Сознаёт он это или нет, но своей жизнью он свидетельствует о целиком неотмирной тайне нашего единства во Христе.
Отшельник заставляет нас насторожиться. Он напоминает нам о том, что мы слишком увлеклись видимым, общественным, общинным в христианской жизни; что мы чрезмерно активны и погружены в жизнь светского, нехристианского общества. Верно, что христианин живёт в мире сем, будучи сам не от мира сего. Но что если он об этом забыл или – хуже того – никогда этого не знал? Тогда ему нужны люди, которые окончательно отреклись от мира и которые одновременно не в мире и не от мира сего. В наши дни, когда «мир сей» повсюду, даже в пустыне, где он куёт и испытывает своё секретное оружие, отшельник играет всё ту же неповторимую и таинственную роль. Быть может, иногда он идёт противоречивым путём, но где бы он ни оказался, даже там, где он невидим, он свидетельствует о мистических узах, связывающих христиан в Святом Духе. Видят его другие или нет, он возвещает единство во Христе, лично стяжав полноту христианской любви.
В самом деле, египетские пустынники привлекали к себе людей не столько строгостью подвига, сколько любовью и даром рассуждения. Чудо этих подвижников в том и состояло, что они были полны любви Христовой, хотя и жили вне видимой христианской общины, вне обычного литургического ритма. А главное, они были совершенно пусты (У автора: completely empty of himself, т. е. «совершенно пуст от самого себя». Возможный перевод: «совершенно не заняты собой». Но при таком переводе выпадает ключевое слово «пустота»). Значит, призвание к одиночеству – это одновременно и призвание к молчанию, нищете, пустоте. Только пустота здесь нужна, чтобы наполниться благодатью. Если хотите, цель уединенной жизни – созерцание, но не то, которому учат язычники, – не тайное просвещение ума после специальной аскезы. Созерцание христианского отшельника – это осознание Божественной милости, которая преображает его пустоту, наполняя её совершенной любовью.
Христианин может, и не питая никакой ненависти, покинуть общество, даже общество собратьев по вере. Духовная, мистическая природа Церкви такова, что человек, отказываясь от брака, чтобы стать священником или монахом, бывает плодовит в более высоком и духовном смысле, если, конечно, соблюдёт верность обетам. Как ни странно, христианский отшельник часто ближе к сердцевине Церкви, чем те, кто с головой ушёл в апостольские труды. Жизнь и единство Церкви видимы и должны быть таковыми. Но это нисколько не умаляет невидимого, духовного труда тех, кто посвятил себя молитве. Невидимая, мистическая молитвенная жизнь необходима Церкви. Необходимы ей и отшельники!
11. Удалиться от людей можно и по любви к ним. Нельзя отторгать человека или общество. Но можно тихо и смиренно отвергнуть мифы и домыслы, которые неизменно наполняют общественную жизнь, особенно нынешнюю. Разувериться в общественных иллюзиях и масках, которые люди носят, не снимая, совершенно не значит разувериться в самом человеке. Скорее это значит явить любовь и надежду. Ведь любя кого-то, мы не можем мириться с тем, что уродует и разрушает любимого. И если мы любим человечество, можем ли закрыть глаза на постигшую его беду? Вы скажете: в беде надо помочь. Да, но не все могут сделать это явно, включившись в общественные дела. Есть люди, способные лишь на безмолвное свидетельство, тайное, иногда невидимое, выражение любви, на одиночество взамен общественных домыслов. Не изобличает ли нас наша привязанность к домыслам, политической болтовне и разного рода демагогии? Не говорит ли она о том, что мы давно потеряли надежду на человека и даже на Бога?
12. Христианская надежда на Бога и на жизнь будущего века – это обязательно и надежда на человека, по крайней мере – ради него. Слово Божие воплотилось ради спасения каждого из нас, поэтому мы не вправе терять веру в людей. Христианская надежда была и остается незыблемой и безупречно чистой. Она отстаивает себя в хаосе противоречивых устремлений, в мире, где правит эгоизм, а для этого облекается в образы и символы. Если же эти образы и символы наполняются светским содержанием, то сама вера начинает страдать от домыслов, а христиане стремятся вернуть ей непримиримую чистоту.
И в наше время есть люди, ищущие ясности в одиночестве и молчании, – не потому, что они знают всё лучше других, а потому, что хотят взглянуть на жизнь в ином свете. Они бегут от шума и неразберихи, чтобы терпеливо слушать Святого Духа и собственную совесть. Их молитва и верность невидимо обновляют жизнь всей Церкви. Те, кто «остался в миру», ощутят это на себе: они смогут яснее видеть, острее и глубже воспринимать христианскую истину. Свой апостольский труд эти люди продолжат с новой серьёзностью и верой, отринув фальшивое усердие ради искренней, самоотверженной любви. Сегодня, когда мир, кажется, вот-вот станет одним чудовищным и нелепым домыслом, когда вирус лицемерия проник в каждую клетку общественного тела, безнравственно и противоестественно молчать и бездействовать. Открытый протест – вполне здоровый отклик на происходящее с миром, но будем помнить, что одиночество не терпит бунтарей. Весь бунт отшельника в его подвижнической духовной жизни. Он должен печься о внутреннем, личном и быть строгим прежде всего к самому себе. Иначе он превратит одиночество в развлечение и свяжет себя домыслом, куда худшим, чем тот, которым связали себя все остальные. Более того, он превратится в самого безрассудного и самонадеянного из лжецов, потому что начнет врать самому себе. Одиночество не терпит таких людей и очень скоро их отторгает. Благоволит же оно к тому, кто отверг фальшивые светские ценности, чтобы полагаться только на милость и присоединиться к тем милостивым, которые будут помилованы (Мф 5, 7). Настоящий отшельник потому так хорошо знает пороки ближних, что сначала познал их в самом себе.
Им движет не горечь или досада, а жалость ко всей вселенной, преданность человечеству. Он бежит в целительное молчание пустыни, в нищету и безвестность не для того, чтобы проповедовать другим, а для того, чтобы в себе залечить раны всего мира.
13. Весть о милости Божией к человеку должна быть проповедована. Слово истины должно быть возвещено. Отрицать это невозможно. И всё же немало людей начинают понимать, как бессмысленно пополнять и без того бурный поток речи, который повсюду, с раннего утра и до глубокой ночи, бесцельно изливается на каждого из нас. Чтобы речь стала осмысленной, ей необходимо молчание, пауза, отделяющая слово от слова, фразу от фразы. Тот, кто замолкает, не обязательно ненавидит речь. Скорее наоборот – любит и уважает её. Нельзя ведь донести милость Божью словами, пока не ощутишь её в молчании, до и после сказанных слов.
14. Всегда были и будут люди, которые одиноки в обществе, хотя сами не знают – почему. Они давно свыклись с тем, что их характер и обстоятельства жизни обрекли их на одиночество. Однако говорю я не о них, а о тех, кто жил в обществе деятельно и ярко, не порвал со старым и ушёл в пустыню. Такую пустыню можно найти даже среди людей, но ни горячее стремление, ни идея тут не помогут: на неё мистически указует перст Божий.
15. Всегда были и будут люди, которых чистое и простое сердце с ранней юности влекло к отшельнической, созерцательной жизни в каком-нибудь ордене. Их призвание просто и ясно, но не о нём я хочу говорить. Эти люди с малых лет знают, что их удел – келья картузианцев или кальмадулов. Каким-то безошибочным чутьём они находят дорогу туда, где будут одни; Церковь же без колебаний принимает их в ту «защищённую» (umbratilis), мирную жизнь, которую хранит для своих самых любимых чад. Они проводят свои дни в мире, молчании и одиночестве, целиком признанном, одобренном и защищенном высшей церковной властью. Они не знают обычных для одиночества страданий и трудностей и живут спокойно и невозмутимо, как подобает тем, кто следует этому редкому призванию.
Повторюсь, что говорю я не о них, а об отшельниках противоречивых, терзаемых внутренней болью, не нашедших своего места. Я говорю о людях, не столько избравших одиночество, сколько настигнутых им, о тех, кого ведут в пустыню не простота и невинность, а горькие страдания и крушение иллюзий.
Не нужно думать, что тот, кто «настигнут», избран одиночеством, ничего сам не сделал. Одиночество, о котором идёт речь, ложно и незрело, пока его не выберешь сердцем. Оно может кого-то избрать, отделить для себя, но его нужно добровольно принять. Другого пути нет. Однако и самая отчаянная решимость бесплодна, если ты не поставлен перед выбором. Дверь одиночества открывается только изнутри – равно внешнего и внутреннего. Как бы кто ни был одинок, если он не позван внутренним одиночеством, если он сам не вышел ему навстречу, то он ещё не monachos в моём понимании, не отшельник. Тот же, кто сделал выбор и верен ему, одинок даже в толпе. Нет, такой человек не замкнут в себе и не считает себя каким-то особенным. Его одиночество совершенно иного рода. Оно не утверждает никакого «я». Оно вообще ничего не утверждает. Оно – пусто и универсально (universal). В нём человек один благодаря своему внутреннему, духовному единству, а не потому, что отрезал себя от общения с людьми. Такое внутреннее единство – это единство со всеми. Нужно ли говорить, что оно – непознанная тайна? Даже обретшие его знают его путём «незнания».
Теперь должно быть ясно, что если искать одиночества, отделяя себя от других, самоутверждаясь, всё острее сознавая свое «я», только удалишься от цели. Напротив, если ты настигнут одиночеством, приглашен в него и свободно его принял, то попадаешь в пустыню так же легко, как срывается с ветки зрелый плод. Населена эта пустыня или необитаема, она всё равно окажется бескрайней пустотой, принадлежащей всем и никому, – тишиной, где Бог прорекает слово. В этом слове пропечены Он Сам и всё сущее.
16. Нередко, став одиноким и пустым, человек не сразу находит чистую тишину. Он идёт то по одной дороге, то по другой. Он забредает в места, чуждые его складу и призванию. Он противоречит сам себе и своей внутренней истине. Он, кажется, стал противоречив по природе и толком не годен ни к одному из призваний. Но в конце концов он оказывается один. Его путь – не иметь никакого пути. Его удел – нищета, пустота, безвестность.
17. Несомненно, каждый, кто ещё не утратил здравый смысл, время от времени приходит в себя и видит, как глупы и ничтожны наши условности. Но одно дело мечтать о свободе, и совсем другое – презрев все тяготы, жить до конца честно, вне условностей, а значит , – безо всякой поддержки. Посмотрите, как сходятся вместе хиппи, эзотерики, почитатели разного рода кумиров, охотники за чудесами, последователи восточных религий. Свой разрыв с большим сообществом они восполняют вступлением в малое. Они бегут не в одиночество, а в протестное меньшинство. Наверное, они поступают частно и даже, в каком-то смысле, достойно, но при этом они сильно гневят «правомыслящее большинство» и получают от него свою долю насмешек и издевательств. В сущности, малые сообщества с нетерпением ждут этих насмешек и потому очень скоро начинают разлагаться и обрастать ложью. Отвергнув иллюзию, навязанную всем, они создали свою, годную только для избранных. Они сделали выбор, но лишили себя полноты, которую получаешь, выбрав реальность.
18. Настоящий отшельник призван не к иллюзии, не к созерцанию самого себя как одиночки, а к наготе и голоду более простого и честного положения. Он призван быть чужаком (xeneteia), скитальцем, который, повинуясь тайному зову, покидает знакомые края, чтобы мучительно искать края неведомые.
Впрочем, не будем лицемерно строги к отшельнику. У него могут быть свои странности. Бывает, и он спасовав по немощи перед трудностью, находит нелучший выход. Нельзя судить человека за неудачу в деле, за которое сам не дерзаешь браться.
Одинокая жизнь – это безотрадное и суровое очищение сердца. Блаженный Иероним и Евхерий Лионский (Eucherius, ум. ок. 450 г. н. э., латинский христианский писатель) восторгались цветущей пустыней, но первый был самым занятым из отшельников, а второй – епископом, издалека умилявшимся леринскими монахами. Eremi cultores, фермеры пустынь, мало говорили о себе. Они были измотаны сухостью. Их воспалённые уста с трудом выговаривали слова.
19. У того, кто общается с людьми лишь по поповду самых простых и необходимых вещей, – особая и трудная роль. Он призван быть, в некотором роде, невидимым и очень скоро перестает ощущать свою значимость для остального мира. Однако значимость его велика. Сегодняшний мир унизил человека и презрел одиночество, в котором душа встречает живого Бога. Поэтому отшельник значим для мира, как никогда.
20. В нашем беспринципном обществе отшельник всегда слыл изгоем. Таковым он и должен быть, потому что он нам совершенно ни к чему; ему нет среди нас места. Он вне наших проектов, планов, сообществ, движений. Если он – мечта или домысел, мы ему сочувствуем. Если же он реален, мы начинаем возмущаться тем, сколь он ничтожен, нищ, убог, неприкаян. Нередко даже монахи втайне презирают отшельника, потому что он лишен той благородной основательности, умственной глубины, того художественного чутья, которые дороги его более учёным и почтенным собратьям.
21. Во все времена считалось, что оставлять всё и следовать за Христом бессмысленно и бесполезно. Разумно это только для тех, кто судит по духу. Иногда материальная польза прямо противоположна сверхъестественной мудрости, как плотские помышления – духовным («Ибо живущие по плоти о плотском помышляют, а живущие по духу – о духовном» (Рим 8, 5)). Это не значит, что дух нетерпим к материальному и временному. Это значит, что дух никогда не ограничивает себя временной целью. Его плоды – порядка высшего, духовного, а потому, конечно же, утаённого. Практическая полезность коренится в здешней жизни, а сверхъестественная мудрость – в «жизни будущего века». Мудрость всё взвешивает на весах вечности, поэтому для людей «практичных» всё духовное невесомо. Уединённая жизнь для них легче пуха. Она – «ничто», не-сущее. Как говорит апостол: «Бог избрал немудрое мира, чтобы посрамить сильное, и незнатное мира и уничиженное и ничего не значащее избрал Бог, чтобы упразднить значащее» (1 Кор 1, 27-28).
Зачем? «Чтобы никакая плоть не хвалилась перед Богом» (1 Кор 1, 29). Настоящая слава невидима. Пустота уединённой жизни помогает привыкнуть к свету, который совершенно затмевают миражи многозаботливой жизни.
22. Отшельник, бесполезный в жизни и, казалось бы, не приносящий видимого плода, самим фактом своего бытия напоминает общежительным монахам, что и они должны быть мало значимы для мира, а то и совсем не значимы. Они мертвы для мира и не должны ему угождать. И мир для них мёртв. Они в нём странники, одинокие свидетели иного царства. Такова плата за жалость ко всему творению, за сострадание ко всем. Чем монах непрактичней и неуспешней, тем он сострадательнее. Тому же, кто рвется к успеху, соперничая с другими, некогда жалеть других.
Монах потому так важен для мира, что ему нет в мире места.
ІІІ. Духовная нищета
1. Отшельников часто винят в том, что даже в молитве они «непродуктивны». Уж если кто уединился, думают многие, тот быстро восходит к видениям, мистическому браку, во всяком случае – к чему-то поражающему воображение. Но отшельник и в молитвенной жизни беднее общежительного монаха. Он – существо слабое и неуверенное. У него больше тревог и сомнений (возможен другой перевод: «у него больше забот, он хуже защищен»). Он пытается уберечь себя от мелких бед и порой – безуспешно. Его нищета духовна. Она наполняет его душу и тело; в конечном счете неуверенность – его единственное достояние. Он радуется скорбям, духовной, умственной нищете последнего бедняка. Уединение чем-то сродни юродству. Иначе оно не настоящее – не жизнь в прямой зависимости от Бога, во мраке, сомнении и чистой вере. У отшельника нет видимой поддержки, потому что он действительно нищ.
2. Конечно, в этом деле нельзя ни преувеличивать, ни впадать в крайности. Крайность может превратиться в «богатство», «заслугу». Кроме того, у каждого – своя мера строгости. Когда человеческая немощь не позволяет отшельнику жить в строгости, он даёт себе послабление, которое лишь подчеркивает его нищету. Что если у отшельника, как у простого смертного, открылась язва? Тогда ему прид1тся пить молоко и даже глотать таблетки. Болезнь окончательно вычеркнет его из списка героев. Подобно всем остальным, отшельник испытывает тревогу, причём его тревога острее, чем у кого бы то ни было. Беззаботной одинокая жизнь кажется лишь тем, кто о ней ничего не знает.
3. Вспомним, что Робинзон Крузо – это великий миф среднего класса, коммерческой цивилизации XVIII и XIX веков. Это образ прагматического индивидуализма, а не отшельнического уединения. Крузо – символическая фигура эпохи, когда каждый считал свой дом крепостью, был расчётлив, изобретателен, умел соблюсти свою выгоду и поторговаться с кем угодно, даже со смертью. Крузо был беззаботен и счастлив, потому что на всё имел готовый ответ. Настоящий отшельник скуп на ответы.
4. Верно, что одинокая жизнь (если она действительно христианская) должна протекать в молитве и богомыслии. Monachos в нашем понимании – это исключительно человек Божий. Тогда как же он молится? Внутренняя молитва питает его как хлеб и вода! Отшельник и тут нищ. Часто он не может ни молиться, ни надеяться, ни видеть. Нет, он не впадает в сладостное бездействие, которое превозносят в книгах. Он продирается сквозь слепящую песчаную бурю. Бывает, он изнемогает от сомнений, и тогда в этом – всё его созерцание. Не поймите меня превратно. Это не сомнение разума, не растерянность перед богословской, философской или какой-то ещё истиной. Это нечто иное: своего рода незнание самого себя, сомнение, колеблющее самые основы бытия, крадущее смысл жизни и поступков. Оно-то и погружает отшельника в безмолвие, где он больше не задаёт вопросов и обретает уверенность в том, что Бог присутствует в его ничтожности, как единственная реальность. Впрочем, ни назвать, ни осязать её он не может.
Словом, отшельник молчит и делает своё дело. Он терпелив (может, и нет – кто знает?) и спокоен. Покой его неотмирен. Он счастлив безо всяких развлечений. Он знает, куда идёт, но не уверен, «правильной ли дорогой». Он просто идёт. Дороги перед собой он не видит, а когда доходит до места, понимает, что пришёл. Чем ближе он к цели, тем дальше он от всего, что напоминает ему о «пути». Таков его путь. Отшельник его не понимает. Не понимаем и мы.
5. Во всём том и сверх того он владеет одиночеством, сокровищами пустоты, внутренней бедности. Впрочем, разве это владение? Это установленный факт. Это есть. Это достоверно и, в сущности, неотвратимо. Это – всё. Это вмещает Бога, обступает его в Боге, погружает его в Бога. Нищета его так глубока, что он и Бога не видит: сокровища его так велики, что он забылся в Боге и забыл самого себя. Он никогда не удаляется от Бога настолько, чтобы посмотреть на Него со стороны, как на объект. Он поглощён Богом, если можно так сказать, и потому никогда Его не видит.
6. Несмотря на всю свою нищету, отшельник счастлив, потому что обрёл-таки одиночество, а главное – потому что перестал противопоставлять себя тем, кто живёт в обществе. Он просто есть. То, что он по воле Божией обнищал и отдалился от людей, – не признак отличия, а простой факт. Одиночество иногда пугает его, а иногда тяготит, но оно ему дороже всего на свете, потому что в нём для него воля Божия, – не нечто, одобренное Богом, не поведение какой-то далёкой силы, а наполняющая его жизнь чистая явь (дословно: «давление на его жизнь чистой актуальности»), воля Божия, как реальность всего реального. Одиночество для отшельника – просто реальность. Он не сможет расторгнуть его уз, даже если захочет. Но быть узником Божией воли и любви – значит быть свободным, очутиться в преддверии рая. Поэтому уединённая жизнь – это жизнь в любви, не ждущей утешений; жизнь, связанная волей Божией, переполненная ею и потому плодотворная. Всё, пропитанное волей Божией, в высшем смысле значимо, даже если иногда это кажется совершенно бессмысленным.
7. Ужас одинокой жизни – это тайна и неизвестность, которые томят душу, вверившую себя воле Божией. Куда спокойней и безопасней жить, когда эту волю преподносит нам общество, человеческие установления или чьи-то приказы. Принять её со всей её непостижимой и обескураживающей тайной сможет лишь тот, кого прикровенно хранит и направляет Святой Дух. Не дерзайте на это, пока не убедитесь, что вы действительно призваны к этому Богом, и, конечно же, пока вас не поддержат ваши духовники и старшие. Общественная утроба должна бережно и терпеливо выносить вас, прежде чем вы родитесь для одиночества. Не уединяйтесь опрометчиво и самовольно. Без водительства Церкви вы пропадёте.
8. Одинокий человек – это пророк, которого не слышат, глас вопиющего в пустыне, знамение пререкаемое. Мир всегда отвергал таких, как он, а заодно – и пугающее одиночество Бога. Бог не такой, как мы. Он совершенно чужд мирскому прагматизму, а Его таинственная неотмирность бесконечно возвышает Его над лозунгами, рекламой и политикой. Именно за это мир и негодует на Бога. Не будь рядом отшельника, который напоминает людям об одиночестве Бога, им было бы гораздо легче сотворить себе бога по собственному образу и подобию, идола, покорно вторящего их лозунгам. Одинокому Богу тесно в чисто человеческом сообществе, и Он призывает людей к иному общению, к общению с Собой через страдание и Воскресение Христа, через одиночество Гефсимании и Голгофы, через тайну Пасхи и одиночество Вознесения, наконец, через сошествие Духа на Пятидесятницу.
9. Обязанность одинокого человека – пребывать в одиночестве, оставаясь таким же нищим и отверженным, как нищ и отвержен Бог в душах столь многих людей. Мало кто его слышит, когда он напоминает людям, что как только они найдут внутреннее одиночество и оценят его, они найдут Бога и узнают (уже по Его слову к ним), что каждый из них – действительно личность.
10. Часто говорят, что внешнее одиночество не только опасно, но и совершенно не нужно; что главное – это сохранить одиночество внутреннее.
В этих словах есть своя правда, но тот, кто их произносит, не представляет, как страшна эта правда и сколько в ней скрыто иронии.
11. Если Бог призвал вас к одиночеству, вы будете одиноки, даже живя в общине. Вас будет окружать забота и внимание ближних, но нити, связывающие вас с ними в обыденной жизни, будут рваться одна за другой; иными словами, вы перестанете черпать силы из рутины коллективной жизни. Слова и восторги ближних потеряют для вас всякий смысл, но презирать или сторониться ближних вы не будете. Вы постараетесь их принять и поймёте, что слова в вашем положении ничего не значат. Единственное, что вам поможет, – это глубокое, безмолвное общение в искренней любви.
В такое время великим утешением бывает простой труд, общее дело или служение, когда можно общаться с ближним не своим и не его словом, а священными жестами Бога (Это довольно необычное выражение переведено дословно. В следующем предложении Мертон говорит о слове Божием, из чего можно заключить, что для него в этом контексте «жест» и «слово» синонимичны. Трапписты проводят значительную часть года в молчании, объясняясь по работе и богослужению языком жеста, поэтому, возможно, для них жест и слово – почти одно и то же). Слово Божие обретает невыразимую чистоту и силу для тех, кто видит в нём единственный путь к одиночеству ближних – одиночеству, которое сами они ещё не сознают.
В такое время человек понимает, что любит ближних сильнее, чем прежде. Возможно, он впервые по-настоящему их любит. Смирившись, он благодарит Бога за дело, сведшее его с людьми, но всё равно остается один. Нет большего одиночества, чем то, которое суждено человеку, ставшему орудием Бога и сознающему, что ни служение, ни слова – даже слова Божии – не избавят его от одиночества, хотя они и соединяют его с ближними поверх разделения на «твоё» и «моё».
12. Итак, к чему мы пришли? К тому, что одиночество, о котором мы до сих пор говорили и которое свойственно истинному monachos, человеку одинокому, не себялюбиво и таковым быть не может. Оно совершенно иного свойства. Оно – смерть человеческого «я». Но какого «я»? В пустоте одиночества исчезает «я» поверхностное, общественное, ложное; исчезает образ, сотканный из предрассудков и прихотей, плод позёрства, фарисейского эгоизма и фальшивой преданности, наследие ограниченного и несовершенного общества.
Рождается же другое «я» – истинное, достигающее зрелости в пустоте и одиночестве. Конечно, это «я» растёт в действенной, жертвенной и творческой самоотдаче, в полноценном общественном бытии. Но заметьте: чем больше в человеке любви к ближнему, тем больше в нём и внутреннего одиночества.
Без одиночества того или иного рода не бывает и зрелости. Если человек не станет пустым и одиноким, он не сможет отдать себя в любви, потому что не обладает глубинным «я», единственным достойным любви даром. Спешу, впрочем, добавить, что глубинным «я» нельзя обладать. Оно не «нечто» обретаемое или «достижимое» после долгой борьбы. Оно не моё и может стать моим. Оно не «вещь», не «объект». Оно – «Я».
Владеть можно поверхностным, индивидуальным «я». Его можно развивать, совершенствовать, ублажать; ему можно потворствовать. Оно – центр наших стремлений к наживе и удовольствию – материальному или духовному. Напротив, глубинным «я» духа, одиночества и любви «владеть» невозможно. Его невозможно развивать и совершенствовать. Оно может только быть и действовать по глубоким внутренним законам, не выдуманным людьми, а исходящим от Бога. Это законы Духа, который, как ветер, веет, где хочет (ср. Ин 3, 8). Внутреннее «я» всегда одиноко и всегда универсально, ибо в нём моё собственное одиночество встречает одиночество других людей и Самого Бога. Это «я» выше разделений, границ и самоутверждения. Только это внутреннее и одинокое «я» по-настоящему любит любовью и духом Христа. Это «я» – Сам Христос, Который жив1т в нас. Но и мы живём в Нём, а через Него – в Отце (Аллюзия на слова ап. Павла «Ибо вы умерли, и жизнь ваша сокрыта со Христом в Боге» (Кол 3, 3)).
(перевод с английского Андрея Кириленкова)


ДУХОВНІСТЬ

Святий Франциск з Ассізі є одним з найвідоміших святих Католицької Церкви. В часи середньовіччя він своїм життям і започаткованим ним францисканським рухом відновив обличчя Церкви. Сьогодні його вшановують не тільки католики, але і християни інших конфесій, і навіть невіруючі.

Докладніше »

Клара народилася у 1194 році в Ассізі в аристократичній родині Фавароне і Ортоляни Оффредуччіо. Її мати під час чування в катедрі Сан Руфіно почула голос, який пророчо звістив їй народження дівчинки: "Не бійся, жінко, ти щасливо народиш ясне світло, яке освітить світ".

Докладніше »

За порадами кардинала Гуґоліна, а також за порадами Братів, Франциск вільний від керування Орденом, мусив достатньо швидко взятися за написання тексту більш змістовного, більш конкретного і більш юридичного.


Докладніше »

"Ідіть, проповідуйте, кажучи, що Царство Небесне - близько. … Не беріть ні золота..., ні торби на дорогу, ні одежин двох,
ні взуття, ні палиці, - бо робітник вартий утримання свого. …"

Євангеліє від Матея (Мт 10:7-16)